Иван Дроздов. Вчера была война

Книга выпущена к знаменательной дате 70 лет нашей Великой Победе. Очень важно, что написана она писателем фронтовиком, прошедшим всю войну. Иван Владимирович видел мальчишек и девчонок которые своей смелостью помогали Русским солдатам сражаться с захватчиками родной страны.

Эти эпизоды военной жизни и стали рассказами у писателя.  В книге 110 страниц, состоит она из 4 -х рассказов с прекрасными художественными иллюстрациями .

Есть известный рассказ "Катя -лётчица" который в 1973 году печатался в издательстве "Малыш" и был издан 150 000 тиражом, в последствии много раз переиздавался как в нашей стране, так и  на разных языках Европы. В ближайшее время эта книга возможно появится в книжных магазинах Санкт-Петербурга, но пока её можно приобрести только у дочери писателя, связавшись с ней:

194156, г. Санкт-Петербург, а/я 73 Светлане Ивановне Прибыловской-Дроздовой

E-mail: [email protected] телефон +7(963)341-95-11.

 

С разрешения автора мы публикуем один из рассказов этой книги.

 

Всю ночь зенитная батарея пробиралась на машинах по полям и просёлочным дорогам к железнодорожной станции Кочубеевка, а к утру прибыла на место, где ей приказано было занять огневую позицию.

Солдаты разбились по расчётам, вооружились лопатами. Особая команда была выделена в помощь девушкам-зенитчицам, которых на батарее тридцать — прибористки, разведчицы, связистки. У них масса приборов и аппаратуры,— всё это надо поглубже укрыть в траншеях,— а сверх того девушкам нужны просторные землянки, без помощи ребят им не обойтись. И вот когда все солдаты, сняв гимнастёрки, принялись рыть окопы, из местного посёлка заявился паренёк и спросил «самого старшего командира».

— А почему ты хочешь говорить с командиром? — обступили его солдаты.— У тебя есть от нас секреты? Может, это военная тайна, какую нам знать не положено?

Солдаты с любопытством оглядывали паренька. На нём были лохмотья, он был бледен и худ.

— Тебя как зовут? — спросил Касьянов. Он сам воспитывался в детском доме, и затрапезный вид мальчонки тронул его.

— Федька Ус,— ответил мальчик.

— Ус?! — удивились солдаты.

— Ус, а безусый! Ты, верно, украинец, только у них такие странные фамилии. Вон у нас на батарее... ефрейтор Рябокляч, рядовой Серобаба...

— Фамилия как фамилия,— обиделся Федя.— И ни какая она не странная!

— Ладно,— сказал Касьянов.— Хорошая у тебя фамилия. И нечего над ней смеяться.

Старший сержант строго оглядел солдат.

— Я тоже командир,— обратился он к парню,— видишь — у меня на погонах красные полосы. Рассказывай свою тайну.

— Не буду я тебе рассказывать,— замотал головой Фёдор.— Ты мне самого главного позови. У меня дело важное,— Федька Ус сурово сдвинул брови, напрягся.— Очень важное.

И тогда Касьянов послал наводчика орудия ефрейтора Канарейкина доложить командиру взвода.

Старший лейтенант явился тотчас же и очень рассердился, увидев возле орудия оборванного паренька. Назначенный недавно командиром, он хотел казаться строгим и говорил басом:

— Кто таков? Как попал в расположение огневой позиции?

Старший сержант, вскинув к козырьку руку, доложил:

— Федька Ус, товарищ командир! Имеет сообщить важные секретные сведения.

— Докладывай! — разрешил старший лейтенант и тронул рукой край пилотки, желая удостовериться, строго ли расположена звёздочка надо лбом.

Но Федька и не думал бояться грозного офицера: взяв его за рукав гимнастёрки, потянул в сторону. И когда они были уже на порядочном расстоянии, горячо зашептал:

— Знаю, где летает немецкий самолёт! Он заявляется вечером, когда начинает смеркаться. Идёт низко, над самыми путями — вон там, где копна стоит. Не верите?

— Хорошо! — сказал командир.— Пусть только появится. Мы ему покажем, где раки зимуют!

Фирсов не видел тут никакой тайны и потому говорил громко. К тому же он и сам предполагал, что именно оттуда могут налететь вражеские самолёты: ведь там запад, и над путями им легче ориентироваться. «Где же тут секрет?» — говорил его насмешливый взгляд.

Федю это обидело. Он украдкой взглянул на солдат — не слышат ли они разговора? — и вновь зашептал:

— Вы ничего не знаете, а я знаю, потому как видел. Самолёт летает низко, и пушка его не берёт. У ваших пушек ствол к земле не опускается.

— Вот те на! — взмахнул рукой Фирсов.— Он мне будет рассказывать, как стреляют пушки! Да ты откуда знаешь, как они стреляют?

— Тут до вас зенитка стояла. Лупит по самолёту, а снаряды верхом идут мимо цели. Фашист и летит себе спокойно, а как со станцией поровняется, бомбы бросает. Эшелоны-то и горят.— Федя замолчал. На глазах показались слёзы. Всхлипнув, он добавил: — Мамка моя на путях работала. Осколком её в спину ударило...

Помрачнел командир, брови насупил. Фёдора за плечо тронул и глухим, дрогнувшим голосом проговорил:

— Ладно, брат Фёдор, держись. Мы же с тобой мужики.

Захотелось помочь парню. «Вот вечером прикажу старшине подобрать ему... что-нибудь из обмундирования. Да консервы пусть ему даст. Ведь, поди, голодает».

— А папка твой где? Воюет, небось?..

— Папка тоже погиб. Похоронка ещё в прошлом году пришла.

И опять всхлипнул парень, плечи его стали вздрагивать. Он сжал кулаки и погрозил ими в сторону копны:

— Я бы их, гадов, вот как угостил!..

— Ну, будет тебе, будет, Фёдор. Родителей не вернёшь, а жить надо. Теперь уж ты сам... как-нибудь. Ты, правда, ещё маловат, трудно тебе будет, да свет не без добрых людей, пропасть не дадут.

Командир обнял Фёдора за плечи, и так они вдвоём, как два закадычных друга, вернулись к батарейцам. И уже тут, в присутствии всех солдат, старший лейтенант сказал:

— Спасибо тебе, Фёдор! Ты действительно принёс нам важные сведения. Мы вот здесь поближе к путям и поставим первое орудие. Наши ребята встретят фашистский самолёт, не дадут ему прорваться к станции. А ты, Фёдор, иди теперь на кухню — повар покормит.

— Товарищ командир! Я ещё не сказал самого главного. Пушку-то — вон в ту копну поставить. Самолёт не заметит и — напорется.

Солдаты засмеялись, улыбнулся и старший лейтенант.

Фирсов взял паренька за руку:

— Ну, ладно, иди на кухню. А я на станцию схожу, осмотрю местность, поговорю с людьми... Мы потом решим, как нам поступить. Обдумаем и твоё предложение.

На станции Фирсову подтвердили всё, что говорил Фёдор: самолёт, действительно, летал на низкой высоте, подкрадывался со стороны копны и зенитная пушка, стоявшая здесь несколько дней, его не доставала.

Возвращаясь на батарею, он думал: «В копну, конечно, орудие не поставишь, но где-нибудь поближе...».

Подошёл к Касьянову. Тот сидел на свежевырытом бруствере и в сильный артиллерийский бинокль оглядывал Федькину копну.

Заметив командира, поднялся.

— А Федька-то дельную мысль подал: орудие там вполне разместится. Может, попробуем, товарищ старший лейтенант?

Всего лишь несколько дней служили они вместе, а Фирсов уже успел полюбить Касьянова. Обстоятельный и умный парень. Ему бы офицером быть.

— А ну-ка, дай бинокль! «Места, конечно, маловато. Вот если бы стог соломы тут был!.. Однако орудие замаскировать можно».

Показался паровоз, за ним вагоны с красными крестами на боку. Это был эшелон с ранеными солдатами, их везли с передовой. Там, на западе, в нескольких километрах от Кочубеевки, шли горячие бои. Враг рвался к Воронежу и Курску. На станции теперь скопилось четыре состава: два с боеприпасами, один — с ранеными и ещё какой-то сборный. Впереди был разбит железнодорожный мост, и движение поездов временно остановилось. Командир батареи, ставя задачу, сказал Фирсову: «Головой отвечаешь за станцию, чтоб ни одна бомба не упала!»

Фирсов повернулся к старшему сержанту:

— Быть посему! Зарывайся в копну, готовь орудие к бою!

Никогда не приходилось зенитчикам стрелять в таких условиях, невиданное это было для них занятие, однако за дело взялись резво. Подвезли на машине орудие, ящик и со снарядами. Из посёлка принесли грабли и вилы. Проделали в копне проход, расчистили площадку. В орудийном расчёте половина бойцов — люди деревенские, из соломы они быстро наплели маты и закрыли орудие так, чтобы при стрельбе копна не загорелась. Наконец всё устроилось: и снаряды подносить удобно, и копна не изменила формы. Лётчик, если он на этот раз появится, ни каких перемен не заметит. Одно плохо — не было с бойцами Фёдора: как ушёл он с батареи ещё утром, так и не появился.

Привезли обед. Раскладывая по котелкам пшённую кашу со свиной тушёнкой, ефрейтор Канарейкин сказал:

— Ах, жаль, нет парня!

Кто-то из солдат заметил:

— Башковитый паренёк! Ишь ведь чего придумал...

Пушкари помолчали, им было неловко за то, что они не сразу оценили умное предложение да ещё позволили себе насмехаться над Фёдором.

День клонился к вечеру. Солнце некоторое время стояло над зенитчиками и словно бы изумлённым оком наблюдало за их работой, потом медленно стало скатываться к горизонту и, красное, разомлевшее от дневных трудов, на минуту остановилось у самого края земли — как раз в том месте, куда тянулись чёрные нити железнодорожных путей.

Солдаты замерли у своих мест. Откуда ни возьмись, появился Фёдор. Быстро обежав копну, оглядел её со всех сторон и остановился у ствола орудия.

— Во, здорово! — воскликнул он.— Я же говорил вам, говорил!..

Заметив Касьянова, стоявшего под тенью плетёного щита, Фёдор помялся и спросил:

— Можно, я снаряды буду подносить?

— Снаряды? — удивился командир орудия.— Ну нет, это дело сноровки требует, тут, брат, нельзя без учёбы. Да к тому же гражданский человек в боевом расчёте не положен. Ты нам другую службу сослужи. Вон сосна на пригорке стоит, видишь?

— Вижу.

— На самую верхушку можешь забраться?

— Эка важность! — хмыкнул Фёдор.— Я и не на такие деревья лазал!

— Вот тебе бинокль, а вот флажок красный. Забирайся на сосну и смотри в оба. Как только самолёт услышишь или увидишь — сигнал подавай. Вот так!

И старший сержант стал размахивать над головой флажком.

— Понял, понял!

Фёдор помчался к сосне. Ефрейтор Канарейкин, провожая его взглядом, проговорил:

— Ах, жаль, каши у нас не осталось. Парня бы накормить надо.

— Что-нибудь придумаем,— успокоил его старший сержант.

А Федька тем временем подбежал к сосне и кошкой вскарабкался на вершину. Удобно расположился между двумя большими ветвями и как взаправдашний артиллерийский наблюдатель стал в бинокль оглядывать небо. На западе — в том краю, где бились с врагом наши армии,— разлилось красное зарево вечернего заката. Чудилось Фёдору, что это отражался в небе огонь орудийных залпов, и даже как будто слышались разрывы бомб и снарядов, лязг танковых гусениц, гул моторов.

В то время картины боёв зримо представлялись и людям, жившим далеко в тылу,— и старикам, и женщинам, и детям. Федя жил в прифронтовой полосе. Совсем недавно в их посёлке были немцы,— он войну видел в лицо, её страшные картины стояли у него перед глазами. И только ночью, засыпая в своей пустой и холодной комнате, он забывал об опасностях, о том, что остался один, без родителей, и что нет у него одежды, и ел он только то, что удавалось добыть на редких случайных заработках. Вот и сейчас он очень хотел есть, а вечерняя тёплая истома клонила ко сну. Вспомнил, что уже несколько ночей он не был дома, жил на станционных путях, возле эшелонов с ранеными,— то подавал им воду, то свёртывал из клочков газеты самокрутки — выполнял все просьбы, с которыми к нему обращались. Иной раз помогал сестре или няне: приносил воды из колодца, выносил из вагона мусор, старые бинты. Раненые его кормили, говорили ему ласковые слова, обещали помнить о нём и писать ему из госпиталя письма.

И теперь, думая о раненых, он забывал голод, и ему было хорошо. Между двумя ветвями он устроил настоящее ложе, и сон подкрадывался к нему, но Фёдор помнил, что находится на посту, что батарейцы на него надеются и ждут от него сигнала. При этих мыслях он стряхивал дремоту, принимался вертеть головой и внимательно осматривал небо на западе. Правда, самолёт всегда появлялся в сумерках. Один раненый лётчик говорил, что фашисты боятся наших истребителей и подкрадываются к цели по-воровски, под покровом сгущавшейся темноты. А теперь ещё светло, можно бы, казалось, и подремать, но Фёдор зорко оглядывал пространство, чутко ловил малейшие звуки.

Но вот перед глазами поплыли картины недавнего детства, когда войны ещё не было и все люди жили беззаботной счастливой жизнью. Вспомнился тёплый апрельский день, когда отец его, Николай Николаевич Ус, помощник машиниста паровоза, привёз из города Богодухова новенький велосипед, посадил на него сына и сказал: «Я буду толкать тебя сзади, а ты рули». И Фёдор поехал. Он рулил сам и не падал, и ехал вперёд, и, когда надо было, сворачивал на одну тропинку, на другую... Вот только ноги его не доставали педалей, и он не мог сам крутить колёса. Но и так ему было хорошо, и он всей грудью вдыхал прохладный весенний воздух и ехал всё дальше от барака, в котором они жили.

На следующий день, катаясь с отцом, он изловчился доставать педали и, перевешиваясь то в одну сторону, то в другую, нажимал на них, и велосипед, повинуясь его воле, ускорял ход. Фёдор оглянулся назад, увидел, что отец отстал и что он едет один... И тут он от восторга закричал: «Папа, гляди! Я еду один!..». И ещё сильнее стал нажимать педали и уехал далеко-далеко, а там развернулся и так же самостоятельно подъехал к бараку. Отец и мать сидели на лавочке и улыбались. Отец сказал: «Федька-то мой — орёл!..».

Это было весёлое, счастливое время. И Фёдор, наверное, ещё что-нибудь припомнил бы, но снизу его окликнул звонкий девичий голосок:

— Эй, парень! Слезай! Ужин тебе принесла.

Он ловко спустился на землю, взял из рук девушки котелок, стал есть. Девушка сидела рядом,— ему было неловко, и он делал вид, что совсем неголодный, что только так... проголодался малость.

— Давай знакомиться,— сказала девушка,— меня зовут Марина. Я из отделения связи, телефонистка — Марина Морозова. Вон, видишь, в траве телефонный аппарат спрятала. Я и нитку сюда протянула на случай, если будет темно и твоего флажка не увидят. Так что ты того... как заметишь самолёт, кричи мне. Флажком маши и кричи.

— Понятно. Фёдор был недоволен вторжением в его пределы постороннего, как он считал, человека. Он и один бы справился — чего уж тут! Однако Марина ласково смотрела на него, и ему было с ней хорошо. Она была красивая и ещё совсем молодая,— наверное, немногим старше Фёдора.

Марина взяла у Фёдора бинокль и стала наблюдать. С минуту она стояла на пригорке, что возвышался близ сосны, а затем взобралась на несколько нижних сучьев и наблюдала уже с дерева, хотя сидела она и не очень высоко от земли.

Впрочем, Фёдор быстро управился с кашей. И снова взобрался наверх и занял своё излюбленное место. Марина же, отдав ему бинокль, спустилась на землю, пошла к своему телефону.

И долго они сидели на своих местах: Фёдор — наверху, Марина — внизу. Уже солнце утонуло за чертой горизонта, и верхняя кромка заката подёрнулась лиловой полосой, растаяли на земле тени, и всё стало окутываться серым полумраком,— и только в воздухе по-прежнему стояла тишина, и ничто не нарушало тёплой истомы летнего вечера. Юный наблюдатель зорче вглядывался вдаль, в ушах у него звенело от напряжения. Он всё ждал: вот-вот раздастся прерывистый гул самолёта, а за тем и сам крылатый разбойник покажется над лесной посадкой.

На станции от взрослых людей Фёдор слышал, что немцы — люди пунктуальные, летают в одно и то же время — минута в минуту.

Между тем к станции подошёл ещё один эшелон — на этот раз с горючим, состав небольшой, из нескольких цистерн, но Федя знал, как это опасно в случае бомбёжки. Никак нельзя подпустить самолёт к станции! «Ну, Фёдор,— мысленно обращался он к себе,— на тебя вся надежда!» И вот в тот момент, когда он оглядывал небо над посадкой, водя биноклем до самого горизонта, ему вдруг послышался знакомый гул, тот самый противный прерывистый гул, за которым следуют взрывы, огонь, пожары и смерть. Сначала он раздался глухо, едва внятно, но потом снова стало тихо. И Фёдор подумал, что это ему почудилось. Вот хорошо, что не крикнул, не замахал флажком. Но гул раздался вновь,— теперь уже явственно. Как и вчера, самолёт летел над путями. Фёдор замахал флажком и закричал:

— Самолёт, самолёт!

Вражеский бомбардировщик приближался.

Марина тоже смотрела в сторону посадки. Фёдор показывал чёрную точку в небе, кричал: «Вон, вон летит, видишь? » Марина на мгновение замерла, а потом закричала в трубку:

— Бомбардировщик Ю-52! Курсом на станцию!

Фёдор махал флажком. Он был уверен, что только его сигналы и принимает старший сержант Касьянов и что больше никто не знает о приближающемся самолёте. О Марине он как-то в эту минуту не думал.

Фёдор и Марина теперь уже хорошо видели весь силуэт вражеской машины. Это был тяжёлый трёхмоторный самолёт со множеством бомб под фюзеляжем и крыльями. Бомбовоз летел тихо и гудел надрывно, тяжело. Маленький разведчик, не переставая размахивать флажком, смотрел в бинокль и видел на его тёмно-зелёном борту красного дракона. Из его пасти вылетало пламя. Фёдор покачнулся на своих сучьях и чуть было не упал с дерева. Ещё крепче схватился за сук и все махал флажком. Не слышал он, как наводчики орудия, беря на прицел самолёт, в один голос сказали:

— Молодец, Фёдор!

Орудийный расчёт уже давно изготовился к бою: подносчики выстроились в ряд, держа на руках снаряды.

Самолёт приближался. Его теперь видели все зенитчики. Хищная стальная птица летела низко-низко — над самой лесной посадкой. Лётчики держали курс на станцию, не подозревая скрывавшейся на пути засады. На это и рассчитывали зенитчики. Они не спеша прицелились и, когда громадный бомбовоз, распластав крылья, был уже совсем близко, Касьянов подал команду:

— По самолёту... Осколочным... Огонь!

Грянул выстрел. Сноп огня полыхнул под фюзеляжем. Самолёт качнулся, пламя вырвалось из-под крыла, и машина стала валиться на землю. Вместе с бомбами она рухнула в овраг невдалеке от огневой позиции батареи. Страшный взрыв потряс окрестности. Из оврага метнулся огонь, чёрные обломки поднялись высоко над полем. Зенитчики хотели было бежать к месту взрыва, но старший сержант их остановил. Как раз в эту минуту Фёдор снова замахал флажком. Со стороны посадки послышался гул другого самолёта. И через минуту наводчики брали на прицел такой же бомбардировщик. Очевидно, немцы узнали о скоплении эшелонов на станции и на этот раз послали два самолёта. Второй, так же как и первый, шёл над самой землёй и держал курс над путями. Но лётчики сейчас, видимо, заподозрили неладное: подлетая к копне, машина вдруг взмыла вверх и метнулась в сторону. Но было поздно: грохнул выстрел — снаряд угодил в левый мотор, и из него сначала потянулась струйка, а затем повалили чёрные клубы дыма. Самолёт задрожал, моторы его взревели, на полном газу он устремился в высоту. Лётчики на двух моторах пытались уйти в безопасную зону. Они разом сбросили бомбы на картофельное поле и стали быстро набирать высоту, но тут изо всех стволов снова ударила батарея. Дым и пламя окутали немецкий самолёт, в воздухе что-то затрещало, и зенитчики увидели, как у него вначале отвалился хвост, а вслед за ним из чрева машины вывалились с парашютами лётчики.

Старшему сержанту Касьянову очень хотелось встретить их автоматными очередями на земле, но и на этот раз он приказал всем оставаться на своих местах,— на случай, если в воздухе появятся другие самолёты. И только Фёдор, их боевой наблюдатель, не выдержал: он быстро соскочил с дерева и опрометью бросился к посадкам, куда опускались парашютисты. С другой стороны туда бежала группа солдат во главе с командиром взвода управления лейтенантом Болинским.

На краю картофельного поля, в молодом ельничке, завязалась перестрелка. Солдаты залегли. Маскируясь за складками местности, крадучись, они пробирались к месту, откуда раздавались пистолетные выстрелы. Но они слышались всё реже и реже, наконец лётчики выбежали из оврага и устремились к пригорку, где стояла сосна. Там ещё оставалась Марина. Туда же с вилами и лопатам и бежали жители посёлка, рабочие станции. Среди них Федя увидел и людей в гимнастёрках,— это были легкораненые солдаты. Покинув свои вагоны и вооружившись чем могли, они устремились добивать фашистских молодчиков. И это придало Фёдору новые силы, он что есть духу бежал по направлению к сосне. Но Марины тут не нашёл. Из молодых посадок раздался её крик:

— Здесь немец! Сюда, сюда!

И Федя побежал на голос. Возле трёх маленьких ёлочек он увидел Марину и фашиста, запутавшегося в стропах парашюта. Федя уже готов был броситься на него, но Марина его удержала. Навела автомат на лётчика, крикнула:

— Сдавайся, гад!

Фашист перевернулся на спину, и Федя увидел в его руке пистолет. В безотчётном порыве Федя шагнул вперёд, заслонив своим телом Марину, и как раз в этот момент раздался выстрел. Фёдор почувствовал удар в плечо, присел и согнулся от боли. Марина нажала спусковой крючок, и автоматная очередь прошила фашисту ноги.

Подбежали люди из посёлка и со станции, скрутили немцу руки, обрезали стропы парашюта. А совсем рядом вновь раздалась стрельба: зенитчики окружили остальных членов экипажа и выбивали их из посадок.

Появилась санинструктор с батареи — девушка с красным крестом на рукаве. Вдвоём с Мариной они хлопотали над Фёдором. К счастью, рана оказалась неопасной — пуля лишь задела плечо,

не причинив серьёзного вреда. Об этом Марина и сказала Фёдору. Он улыбнулся, на его бледном лице появился румянец. Вскоре он сам поднялся, здоровой рукой стряхнул с себя землю и медленно побрёл по направлению к посёлку.

— Ты куда, Федя? — окликнула его Марина.

Он оглянулся и пожал плечами. Не знал наш юный герой, куда ему нужно идти и что делать. Смущённо опустил глаза. Марина подошла к нему, взяла за руку, с укоризной сказала:

— Куда ты пойдёшь? Ты же раненый!

— Ты, молодой человек, пойдёшь с нами на батарею, в санчасть. Надо промыть рану,— приказала санинструктор.

Марина сама привела Фёдора на батарею, обо всём доложила комбату...

Весь день Фёдор лежал в санчасти на чистенькой постели и читал книгу, а вечером, незадолго до ужина, его вместе с другими солдатами вызвали на построение. Рядом с комбатом стоял незнакомый офицер с тремя орденами на груди. Это был командир полка майор Соболев. Он подозвал к себе Фёдора, поставил его лицом к строю и стал читать приказ:

— За мужество и храбрость, проявленные в бою с фашистскими самолётами, наградить Фёдора Николаевича Ус медалью «За отвагу».

Майор прикрепил медаль к рубашке Фёдора и крепко, по-мужски, пожал ему руку. Потом спросил:

— Хочешь служить в нашем полку?

Федя закивал головой: да, конечно, он хочет быть настоящим зенитчиком! И тогда командир полка, обращаясь к строю, громко сказал:

— Зачисляю Фёдора Николаевича Ус сыном полка. Приказываю поставить его на все виды довольствия.

Утром следующего дня Марина вручила новому бойцу перешитую по росту военную форму, и Фёдор занял своё место на левом фланге батареи. На груди его ярко светилась медаль «За отвагу».

 

 

Загрузка...
Развернуть комментарии