Реальная власть на Кавказе

Думается тому есть как внутренние, так и внешние предпосылки. К примеру заигрывание властей с верхушкой православия.

Несколько лет назад мы в «Новой газете» затеяли проект, в рамках которого собирались обобщить магистральные процессы в развитии российского Северного Кавказа. Ведь про Кавказ среднестатистический житель России вспоминает, как правило, в связи с какими-нибудь ЧП, этот регион был и остается вне общероссийского смыслового поля. И это плохо, поскольку именно Кавказ нередко обеспечивает нашей Родине крутые повороты судьбы.

Мы выбрали для исследования три республики: Дагестан, Ингушетию и Чечню — те, в которых мы работаем, которые хорошо знаем. В этой выборке был и другой, строго научный, смысл. Дело в том, что именно в этих трех субъектах наиболее отчетливо заметны процессы исламизации, которые и составляли предмет нашего изучения. Мы решили попытаться ответить на вопрос: как укрепление религии в данных республиках сказывается на миропонимании людей, на их представлениях о должном, о желаемом, о будущем.

 

Россия надевает хиджаб

 

«Северный Кавказ: взгляд изнутри» — так мы назвали этот проект. Чтобы обеспечить нашему проекту научную состоятельность, мы привлекли видных исследователей Кавказа — Дениса Соколова и Ахмета Ярлыкапова, а также социологов из ЦИРКОНа. Однако еще в ходе работы нам стало понятно, что тенденции, обнаруженные нами, характерны не только для республик Северного Кавказа, но и для остальной России: для Поволжья, для Сибири, для городов-миллионников. Речь идет о будущем России.

Теория бритых бород

Начиная разговор про Кавказ (и конкретно — про наши три республики), мы должны понимать, что каждый человек, живущий там, одновременно пребывает в юрисдикции сразу трех нормативных систем. Во-первых, это адат — то есть обычное право, бытовые традиции, на протяжении всей истории Кавказа выполнявшие функцию общественного регулятора.

Во-вторых, это нормы универсального для всей страны светского права, которые системно начали внедряться на Кавказе лишь после становления советской власти.

В-третьих, это законы шариата, которые особенно широко распространились после развала Советского Союза, с началом исламского ренессанса.

В Дагестане ислам имеет древнейшие корни — он пришел сюда в VIII–IX вв., с арабским завоеванием. Вместе с тем история ислама в вайнахских республиках — Ингушетии и Чечне — насчитывает всего около трех столетий. До середины XVIII века верования местного населения носили синкретический характер, здесь проповедовали миссионеры разных религий. В горных районах политеизм был распространен вплоть до середины XIX века. Действительный прорыв ислама был связан с военной экспансией Российской империи. Непобедимый Шамиль был родом из селения Гимры, ныне — Унцункульский район Дагестана, и он был истовый мусульманин. Ислам и стал тем объединяющим фактором, который позволил представителям разных, нередко враждующих народов и родов объединиться и довольно длительное время противостоять регулярной армии.

До прихода ислама главным регулятором общественных отношений на Кавказе служил адат, т.е. обычное неписаное право. Но и с приходом ислама адат не умер. Свернувшись в единый клубок, нормы адата и шариата пережили даже годы советской власти и тяжелейшие драмы в судьбах народов.

Ислам, закрепившийся на территории нынешних Ингушетии, Чечни и Дагестана, в основном был представлен суфийским течением, и именно суфизм впоследствии получил здесь значительное распространение.

Суфизм — древнее мистическое течение в исламе. Суфизм предполагает деление верующих по тарикату, т.е. способу отправления культа. Тарикаты — это братства, сплоченные вокруг авторитета их лидера-шейха. Родоначальники тарикатов являются реальными историческими фигурами с реальной биографией; они почитаются в качестве святых, их жизнеописания — это, по сути, героические культы, хранящие в себе многие отголоски адата.

Для суфизма характерны экстатические практики, как, например, священный танец Зикр, посредством которого достигается единение молящихся с Богом.

В целом в современном исламе суфизм — не самая широко представленная ветвь, однако именно в такой форме ислам на Кавказе благополучно пережил столетия.

Падение Союза, открытие границ привели к стремительному росту интереса к религиозному образованию. Молодежь потянулась в крупнейшие исламские центры — в Египет, на Ближний Восток. Главное, что молодые люди привезли обратно, — это понимание того, что ислам, исповедуемый на родине, очень отличается от того, что преподавали им. Вдруг многие пришли к мнению, что почитание шейхов, составлявшее основу веры их отцов и дедов, — это язычество; что ритуальный танец Зикр — сомнительная оккультная практика. Резко обособившиеся «новые» верующие вскоре привлекли к себе внимание правоохранителей: двухтысячные годы отмечены острым противостоянием между «ваххабитами» и силовиками. В Чечне, Дагестане и Ингушетии, по сути, шла настоящая гражданская война, было пролито много крови, и хороши были, надо сказать, все участники этой войны. Зачищая «ваххабитов», силовики руководствовались исключительно формальными признаками, отличающими «новых» верующих, — особым образом бритая борода, например, или короткие штаны. Однако и «новые» верующие давали поводы искать логическую взаимосвязь между способом бритья бород и последующими шахидскими выходками.

Время все расставило по местам. Сегодня людей, приобщившихся к исламу в его «зарубежных» вариантах, настолько много, что с ними невозможно не считаться. Чернушный штамп «ваххабизм», к месту и не к месту применявшийся критиками «новых» верующих, потихоньку вытеснило новое понятие «салафийя» (хотя и о его значении тоже мало кто задумывается).

Где-то (как в Ингушетии) власть начинает с этими людьми аккуратный диалог, где-то (как в Чечне) молодежь, верующая «по-новому», наоборот, вынуждена мимикрировать под «разрешенное». Лакмусовой бумажкой стала война в Сирии — ни для кого не секрет, что кавказская молодежь уезжала в халифат целыми семьями, с детьми. Уезжали не самые бедные, не самые необразованные. Но зачем?

 

Очевидно, Кавказ переживает серьезнейший процесс трансформации, которая к тому же развивается стремительно, буквально на наших глазах.

 

Но как ее можно пощупать? Где проступают признаки этих изменений? Мы решили: их надо искать там, где человек не боится быть самим собой. В самом безопасном месте. В семье.

Как «светскость» уходит с Кавказа

Эмпирическую базу нашего исследования составили 147 формализованных интервью жителей Дагестана, Ингушетии и Чечни, в возрасте от 18 до 25 лет, от 26 до 45 лет и старше 45 лет. Мы намеренно проектировали исследование так, чтобы охватывать своим опросом все три возрастные категории (младшую, среднюю и старшую) внутри одной семьи.

Мы расспрашивали наших респондентов о повседневных вещах. О еде, о праздниках, о традициях, о моде — одни и те же вопросы мы задавали представителям разных поколений. Наша задача была найти (или не найти) разницу в реакциях молодежи и тех, кто постарше. И по многим вопросам эта разница оказывалась весьма заметной.

Вот, например, у нас был такой вопрос: «Как вы относитесь к многоженству? Допускаете ли такую модель семьи для себя, своих детей?» Ответы на этот вопрос обнаружили четкую возрастную корреляцию: представители старшего возраста высказываются за единобрачие гораздо чаще молодых. 52,2% участников нашего опроса старше 45 лет представляли для себя возможной только эту модель отношений, еще порядка 17% высказались «скорее против» многоженства. Лишь около 10% опрошенных в этой возрастной категории приветствовали многоженные браки. Самые типичные суждения тяготеют к светским (и советским) представлениям о семье и браке:

 

«Я с одной живу. Я не Дон Жуан. Она умрет, все равно я не женюсь. Я ей говорю: «Пока твое платье висит в шифоньере, я буду на него смотреть».
«Я не хочу жениться на второй, на третьей, потому что, вы знаете, это все-таки семью утрирует. Но подходы разные бывают».

 

При этом респонденты среднего и младшего возраста смотрят на многобрачие с большим одобрением и чаще находят его предпочтительным сценарием для своей жизни (21% и 26% соответственно).

 

Россия надевает хиджаб

 

Интересно, что пожилые респонденты, демонстрируя большее тяготение к традиционной моногамной модели семьи, нередко вспоминают о многоженных семьях своих предков. Можно предположить, что такая традиция была укоренена в кавказских обществах на уровне адата, однако в советское время находилась в спящем состоянии в связи с административным давлением. Теперь же, когда светские общественные институты оказываются слабее исламских, нормы, находившиеся под гнетом, возвращаются в общество. И все же, для того, чтобы проверить это предположение, чтобы точно понять, имеем ли мы дело с воскресающим адатом или же с новой, продиктованной исламом моделью, мы сопоставили результаты ответов по этому вопросу с рядом других. Например, мы спросили наших респондентов о предпочтительной одежде для женщин — и узнали много нового, не только о кавказской моде.

Мы предложили респондентам рассказать о том, как, на их взгляд, должна быть одета женщина на людях. Должна ли она носить полностью закрытый мусульманский наряд, или достаточно традиционного платья с платком? А может ли она быть одета «по-светски»? Стоит отметить, что многие молодые женщины, участвовавшие в опросе, были «закрыты» по «ближневосточной» традиции, что несколько отличается от традиций собственно кавказских. Но и среди тех женщин, которые до сих пор предпочитают одеваться в рамках светской или национальной традиции, многие подчеркивают необходимость перехода именно к закрытому мусульманскому платью. И этот индикатор однозначно говорит о том, что «светскость» на Кавказе убывает — лишь 22,1% участников опроса заявили о том, что считают желательным или хотя бы допустимым для женщины «светский» внешний вид. При этом 39% опрошенных одобряют традиционный кавказский наряд (скромное платье, платок), а 35% настаивают на необходимости для женщины строго мусульманского платья. При этом здесь снова заметна связь с возрастом респондентов: участники, принадлежащие к старшей возрастной группе, чаще называют светскую форму одежды допустимой (28% против 14% в самой младшей категории). Особенно этот эффект заметен у мужчин: там респонденты старшей возрастной группы вообще в большинстве случаев обозначают светский внешний вид как более предпочтительный:

 

«Мне женщина женщиной интереснее. А в длинном — не так».
«Женщина, когда выходит, подкрасится там, чтобы вид был нормальный».

 

Во многих семьях, участвовавших в нашем опросе, мы отметили повторяющийся паттерн: первыми «закрылись» дочки/невестки — затем их примеру последовали матери, еще недавно считавшие такую визуализацию собственных религиозных убеждений опасной для семьи.

 

Вот яркое свидетельство одной из респонденток:

 

«— Вы давно хиджаб надели?
— Пятый год.
— В связи с чем надели?
— Я такая модница была. И когда все видят меня в хиджабе, уже ужас. Не знаю. Наверное, мне надо было надеть.
— А вы с кем-то советовались, когда хиджаб решили надеть?
— [Решение приняла] сама. И моя дочка первая надела.
— А когда она? В каком возрасте?
— Она уже 6-й год носит. Ей было 15, когда закрылась. Она сама лично захотела.
— Она на вас оказала влияние?
— Может быть, даже она. Ребенок первый понял. Если честно, многим вещам я у своих детей училась».

 

Любопытная закономерность: многие из тех женщин, кто в качестве предпочтительной формы одежды выбирают закрытое мусульманское платье, допускают появление второй и последующих жен для своего мужа. И если выбор женщинами мусульманского платья можно было бы объяснить некими модными тенденциями в регионе, то стечение таких обстоятельств доказывает, что перед нами осознанный выбор новой семейной модели.

 

Россия надевает хиджаб

 

При этом, несмотря на отчетливую исламизацию гендерных отношений, женщины настаивают на своем праве работать, учиться, принимать решения в домашнем хозяйстве — такого мнения придерживаются 76% наших респонденток. И многие мужчины — 57,5% — их в этом поддерживают. Здесь важно принимать во внимание то обстоятельство, что зачастую в кавказских республиках именно женщина обеспечивает постоянный доход семьи, работая в бюджетной сфере или же в сфере обслуживания. В то время как для мужчин работа официанта или, например, мойщика автомобилей часто считается «неприличной». Здесь, безусловно, во весь рост перед нами встает адат — шариат же, возлагающий на мужчину заботу об обеспечении семьи, отходит в сторону, даже в ответах молодой возрастной категории.

Примечательно, что представители старшей возрастной группы зачастую не проводят различий между адатом и шариатом в своей повседневной жизни, не отделяют одно от другого. Многие из старших участников не смогли ответить на прямой вопрос о том, какие нормы шариата они практикуют. При этом они воздерживаются от употребления нехаляльной пищи, соблюдают пост, делают намаз — однако в представлениях людей старшего поколения все эти практики не увязаны с шариатом.

Однако большинство «старших» осознает тот факт, что в жизни общества появляются новые нормы поведения, называют конкретное время появления новых норм и их вектор:

 

«Мы встали на путь истинный, именно когда Горбачев пришел, и было разрешено поехать в хадж. Мы жили в Грозном. Можно было поехать в хадж, начали создаваться исламские центры и институты по изучению Корана».
«А теперь нам надо учить арабский. <…> Арабский нужен, чтобы то, что мы читаем по Корану, чтобы мы знали, что мы читаем, что там сказано».

 

Интересным индикатором изменений в общественном сознании оказался вопрос о том, как люди относятся к новогодней елке.

57,4% участников опроса (а в Дагестане, например, 69%) заявили о том, что не наряжают елку в принципе, или наряжали ее прежде, а теперь перестали. При этом старшее поколение в большинстве своем приветствует елку, не придавая ей большого сакрального значения (37%). Младшие же зачастую видят в елке чуждый религиозный символ и отказываются от него. Кстати, очень схожие реакции мы видим и в ответах на вопрос о допустимости алкоголя на домашних праздниках: если младшие говорят алкоголю твердое «нет», то старшие часто не против. Впрочем, открыто приобрести спиртное в Чечне, Ингушетии и сельских районах Дагестана — это сегодня непростая задача.

 

Россия надевает хиджаб

 

Вся власть шариатскому суду

Многие из рассмотренных нами бытовых практик — начиная от фактического запрета на свободную продажу алкоголя и заканчивая легитимизацией полигамных браков — лежат пусть и не за гранью российского закона, но уж точно за гранью понятия «нормы» для условной «средней России». Но «норма» — понятие очень размытое, трудноуловимое. А вот закон и доверие граждан государственным органам власти — это гораздо более конкретные штуки. И мы в нашем исследовании обнаружили весьма невысокий уровень авторитета светской власти в исследуемых республиках. Так, в случае возникновения конфликтной ситуации (например, земельный спор или раздел имущества) лишь 33,6% опрошенных обратились бы в суд или правоохранительные органы. 27,7% участников опроса предпочли бы решить свою проблему с привлечением общинных институтов — стариков из села, совета старейшин и т.п. 38,6% наших респондентов доверяют в конфликтных ситуациях религиозным институтам — муфтияту, шариатскому судье.

О слабости закона и вообще малой надежде на институты государства говорит также существенное одобрение традиции кровной мести — 10,8%, и еще более заметная поддержка необходимости хранения в доме оружия — 39%. (И та, и другая норма предполагается адатом.) Однако адат, в свою очередь, оказывается слабее наступающих шариатских норм. Характерный мотив, повторяющийся во многих интервью: административным методом упразднен обычай похищения невесты (по сути — принуждения к сексуальным отношениям). Респонденты в целом одобряют подобное редактирование обычая, ссылаясь на его несоответствие подлинной мусульманской традиции: 81,6% опрошенных высказались против практики «похищения невест», хотя еще несколько лет назад такие случаи были нормой жизни кавказского общества.

Суммируем выводы

- Из всех возможных нормативных систем в российских кавказских республиках сильнее оказывается та, которая апеллирует к религии, и конкретно — к исламу.
— Проводником новых для региона норм оказывается именно младшее поколение (вопреки кавказской традиции, предполагающей априорное, бесспорное право старших на регламентацию жизни).

 

Россия надевает хиджаб


Фото: Владимир Смирнов/ТАСС

 

Хочу подчеркнуть: в оба эти вывода (как и другие, которые могут последовать из нашей работы) мы не закладывали никакой окраски. Описываемые процессы — не хороши и не плохи. Они объективны.

Однако они имеют колоссальное значение для государства.

 

По сути, на наших глазах государство померилось силами с другой нормативной системой. И проиграло ей.

 

Опять же, речь сейчас не идет о том, что лучше: закон шариата или закон российского государства. Мы говорим исключительно о том, что некая система регуляции общественных отношений оказывается людям интереснее, чем та, которую предлагает государство. Кадию они верят больше, чем мировому судье. Детей с большей охотой отдадут в школу хафизов, а не в государственную среднюю.

Подписаться на секретный telegram-канал, чтобы не пропустить эксклюзивную информацию, не представленную больше нигде.