Боярыня Морозова

В своей знаменитой картине «БОЯРЫНЯ МОРОЗОВА» Василий Суриков, который всегда старался быть верным исторической правде,все же отступил от неё. На самом деле увозимая в ссылку Феодосия Морозова была прикована к дубовой колоде так крепко, что едва могла пошевелиться. Что заставило власть так боятся этой женщины?

Конечно. Морозова была не простой женщиной - самой богатой на Руси, са­мой красивой, самой влиятельной. Она принадлежала к захудалому роду брянских дворян Соковниных, который выдвинулся благо­даря родству с Милославскими - родней первой жены царя Алексея Михайловича. Молодой го­сударь, взошедший на трон в 1645 году, не лю­бил войн, за что был прозван Тишайшим, зато обожал церковные службы и всяческие инозем­ные диковины. Эти два несходных увлечения привели его к мысли, что русская церковь уст­роена неправильно - неплохо бы переделать ее на иностранный манер и прежде всего поста­вить под контроль государства.

Алексей Тишайший

Эту идею всячески поддерживали советни­ки царя, главным из которых был его «дядь­ка» - воспитатель Борис Морозов. Царская милость принесла богатство не только ему, но и его родичам, один из которых - его брат Глеб Иванович Морозов - овдовев, женил­ся в 1649 году на 17-летней Феодосии Соковниной. Невеста отличалась редкой красотой и была воспитана отцом Прокопием Федоро­вичем в строгих правилах. Морозова привле­кало не это, а ее родство с Милославскими. После свадьбы для Феодосии началась новая жизнь - на нее легли хлопоты по управлению большим хозяйством и заботы о родившемся сыне Иване, красивом, но болезненном малы­ше, требовавшем постоянного ухода. Об этом периоде почти ничего не известно: в те вре­мена жизнь русской женщины, теремной за­творницы, была надежно скрыта от посторон­них глаз. Можно лишь предположить, что осо­бой близости с мужем у Феодосии не было. Пожилой боярин Морозов почти весь день проводил во дворце, стараясь услужить царю.

Боярин Борис Морозов

В 1661 году неожиданно умер Борис Морозов, и брат унаследовал все его громадные богат­ства, но и сам скончался пару месяцев спус­тя - очередной обильный царский пир стал роковым для его расстроенного здоровья. Единс­твенным наследником крупнейшего в России состояния стал малолетний Иван, но всем распоряжалась Феодосия Прокопьевна. Ее дворец в подмосковном Зюзине поражал своим богатством: полы были выложены шахматной плит­кой, стены украшал китайский шелк, в огром­ном саду разгуливали павлины. На богомолье молодая вдова выезжала в карете, отделанной золотом, которую везли «аргамаки многи, 6 или 12, с гремячими цепями» и сопровождали сотни пеших и конных слуг.

Казалось бы, можно жить да радоваться, ус­лаждая плоть и потихоньку старея среди двор­ни и приживалок. Но, видно, внушенная ро­дителями вера была у Морозовой не показной. Отказав нескольким завидным женихам, она решила посвятить себя делам благочестия. Под­нималась с первыми лучами солнца, долго мо­лилась, потом принимала просителей - как сво­их крестьян, которых у Морозовых было почти 10 тысяч, так и нищих, сходившихся в зюзинскую усадьбу отовсюду. Она не только раздавала им деньги, но и сама лечила больных, пе­ревязывала раны увечным. При этом отнюдь не была блаженной простушкой - те. кто пыта­лись, симулируя увечья, урвать свою долю ми­лости, беспощадно вышвыривались вон дюжи­ми слугами. После обеда - только самые простые блюда, никаких жареных лебедей и икры заморской бак­лажанной, - боярыня обща­лась с сыном и проверяла уро­ки, заданные ему домашними учителями. Она отлично пони­мала пользу наук.

Пруды в Зюзино

Потом наступало время вечернего труда - Мо­розова шила из простой тка­ни одежду, которую раздава­ла беднякам и узникам тю­рем. Спала она не больше семи часов, но и среди ночи не­редко поднималась и истово молилась, клала земные пок­лоны - то триста, то все пять­сот - за святую Русь и ее из­бавление от бед. Эти ночные бдения становились все чаще по мере того, как странницы-богомолки приносили в терем боярыни все новые нерадос­тные вести. Еще в 1652 году патриархом был избран близ­кий к царю Никон - выходец из крестьян, человек истовый и бескорыстный, но неимо­верно гордый.

Патриарх Никон

Из таких выхо­дят революционеры, и Никон совершил в Русской церкви подлинную революцию. Вне­шне все выглядело довольно безобидно - велели крестить­ся не двумя, а тремя перстами, вместо «Исус» писать «Иисус», а восьмиконечный крест за­менили четырехконечным католическим. И еще: в Символе веры из сочетания «рожденна, а не сотворенна» выбросили предлог «а», словно сомневаясь в божественности Христа. Главным же было то, что церковная демократия сменилась строгой «вертикалью власти», во главе которой стоял патриарх, а на деле - царь.

Реформы эти называ­лись «исправлением церков­ных книг» по греческому об­разцу. Но греческая церковь того времени, находившаяся в рабстве иноверцев, дале­ко отошла от древних обычаев. Конечно, ученые служите­ли церкви сразу заметили это и стали возмущаться. Но Ни­кон, как и «тишайший» царь, не терпел никакой оппози­ции. На Соборе 1654 года патриарх лично избил посохом епископа коломенского Пав­ла, посмевшего возражать ему, лишил его сана и сослал в далекий монастырь.

Прос­тым священникам и мирянам приходилось куда хуже - за отказ креститься тремя перс­тами и причащаться просфорами с четырехконечным «ляшским» крестом их клеймили, как воров, отрубали руки и выка­лывали глаза. Тех, кто упорствовал, ждала еще более жестокая кара - сожжение в срубе, подо­бии деревянной клетки. Первым лютой казни подвергся тот же епископ Павел, а за ним на­стала очередь десятков и сотен приверженцев «старой веры», или «старого обряда» - так нача­ли называть себя противники Никона и его реформ. Новоявленная русская инквизиция не щадила никого - даже любимец царя, ученый протопоп Аввакум, был сослан в далекую Даурию, на китайскую границу.

В 1658 году Никон посмел обвинить в недо­статочном правоверии самого Алексея Ми­хайловича - и очень скоро оказался не у дел. Его опала не отменила удобных царю реформ, но принесла амнистию некоторым узникам. Вер­нулся в Москву и Аввакум, нашедший приют в доме боярыни Морозовой. Они вели долгие беседы, и ученый протопоп дивился разум­ности хозяйки: «Прилежаше бо Феодосья и книжному чтению, и черплюще глубину разума от источника словес евангельских». Постепенно Зюзино стало центром старообрядческой оппозиции: по­мимо Аввакума, там обосновались влиятельная старица Меланья, жена стрелецкого полковни­ка Мария Данилова и двое юродивых - Киприан и Федор. Последний особенно полюбил Мо­розову и порой не разлучался с ней даже ночью. Никониане распускали слухи об их «блудном сожительстве», но все знавшие боярыню ни ми­нуты не верили в это. Ее упрямое благочестие заразило и родных: к старой вере примкнули и ее братья Федор и Алексей, и сестра Евдокия, бывшая замужем за князем Урусовым.

Церковь в Зюзино. Наши дни

Понемногу оплот раскола рядом с царским дворцом начал раздражать власть. После не­скольких предупреждений у Морозовой от­няли в казну половину владений, потом от­правили ее братьев служить в отдаленные города. Пытались шантажировать ее самым дорогим - жизнью сына. Ее троюродная сес­тра Анна Ртищева, соратница Никона, гово­рила: «Одно у тебя чадо, и его хочешь сирым и нищим сделати». Ответ боярыни был тверд: «Если вы умышляете сыном отвлекать меня от Христова пути, прямо вам скажу: выводите сына моего на Лобное место, отдайте его на растерзание псам - не помыслю отступить от благочестия». Пока что терзали близких ей людей - сперва отправили на Север (и поз­же казнили) обоих юродивых, потом сослали в далекий Пустозерск Аввакума. Пятнадцать лет неистовый протопоп провел в земляной тюрьме, в голоде и холоде, а потом, в апреле 1681 года, принял огненную смерть. Многие годы он продолжал переписку с Морозовой -и крепко ругал ее за прошлые проявления плотской слабости. Даже советовал «выколоть глазища» ткацким челноком по примеру свя­той Мастридии, которая таким образом изба­вилась от похотливых мыслей.

Протопоп Аввакум

Атаки власти на боярыню до поры сдержива­ла ее родственница, царица Мария Милославская. Но в 1669 году она умерла, и Тишай­ший призвал боярыню к себе, в последний раз призывая одуматься. Она снова не дрогнула: «Вашему царскому величеству всегда покорны, к новинам же Никона патриарха пристать ни­когда не дерзнем». После этого разговора пути назад не было, и она решилась принять постриг у старообрядческого священника, что катего­рически запрещалось законом. В самом начале 1671 года тайно явившийся в Москву из лесно­го убежища на Севере игумен Досифей постриг ее в монахини под именем Феодоры. Она уже знала, что ее ждет, - через несколько дней царь собирался жениться на молодой красавице На­талье Нарышкиной. Морозовой, как и всем бо­ярыням, полагалось присутствовать на свадьбе и получать благословение у архиереев - никонианцев. Сделать этого она никак не могла - и не пошла на свадьбу, сославшись, как сказано в «Повести о житии боярыни Морозовой», написанной неизвестным автором в середине XVII века, на болезнь: «Ноги ми зело прискорбны, и не могу ни ходити, ни стояти». Для Алексея Михайловича это было личным оскорблением. «Вем, яко загордилася!» - бушевал Тишайший.

В ноябре того же года стрельцы окружили дво­рец в Зюзино. Боярыню вместе с Евдокией Урусовой доставили в кремлевский Чудов монас­тырь, к архимандриту Иоакиму, который велел им перекреститься. Обе сестры сложили паль­цы двумя перстами и тут же были закованы в цепи и брошены в сырой подвал. Вслед им летел гневный го­лос архимандрита: «Полно вам жити на высоте, снидите долу!» Через день их привели на суд, заставляя причаститься по ни­конианскому обычаю, но они отказались. Их приговорили к вечному заточению в монас­тырь и повезли в позорных те­легах по улицам Москвы, на­деясь, что народ порадуется унижению богатых и знатных. Этот момент и запечатлел ху­дожник - москвичи смотрели на Морозову кто скорбно, а кто и сочувственно. Она же, под­няв вверх двуперстие, кричала: «Смотрите, православные! Вот моя драгоценная колесница, а вот цепи драгие... Молитесь так же, как я, и не бойтесь пост­радать за Христа!»

Ее заточили в Печерском подворье на Арбате, а Евдо­кию - в Зачатьевский монас­тырь на Пречистенке. Вско­ре сын Феодосии Иван, лишенный материнской заботы, умер «от многия печали», и все богатства Морозовых были конфискованы. Но власть не могла оставить опальную боярыню в покое: старообряд­цы доставляли все больше хлопот. Как водится, под знамя старой веры вставали все, кто был недоволен тяжкой рукой царя и бояр. Одни тол­пами бежали в леса, а с приближением царских войск сами сжигали себя сотнями и тысяча­ми, лишь бы не принимать никонианское причастие. Многие убегали еще дальше, на самый край государства, - именно их потом и кровью осваивались новые рубежи России. Другие шли на юг, к казакам, чтобы влиться потом в войско Степана Разина. Едва сумели власти подавить разинское восстание, как на Севере поднялся за старую веру Соловецкий монастырь. В этих условиях царю и патриарху позарез нужны были покаяния вождей раскола - и их решили добиваться любыми путями.

Зимой 1673 года Морозову, Евдокию Уру­сову и их подругу Марию Данилову снова привели на суд с тем же требованием: испове­даться и причаститься по новому обряду и пе­рекреститься тремя перстами. «Некому испо­ведаться, - отвечала она, - ниже от кого при­частиться. Много попов, но истинного несть». Забыв о своем сане, почтенный патриарх Питирим «ревый яко медведь» и приказал тащить боярыню, «яко пса, чепию за выю», так что Мо­розова на лестнице «все степени главою сво­ею сочла». Сам он в это время кричал: «Утре страдницу в струб!» - то есть «сжечь каторж­ницу». Наутро Морозову и других узниц били плетьми, поднимали на дыбу, а потом бросили на снег прямо на кремлевском дворе. Пат­риарх уже велел ставить на Болотной площади срубы для сожжения, но царь остановил Питирима - видимо, боялся, что прилюдная казнь знатной боярыни создаст ненужный прецедент.- Вместо этого он послал к истерзанной узни­це гонца с заманчивым предложением: при­везти ее в царский дворец, где бояре понесут ее «на головах» и сам царь поклонится ей, лишь бы она - только для виду, только раз. - пере­крестилась тремя перстами. Конечно же, бо­ярыня отказалась. Впрочем, возможно, ниче­го такого не было - царские слова содержатся в не слишком достоверной старообрядческой «Повести о боярыне Морозовой». Тишайший слишком хорошо знал непреклонный нрав бо­ярыни, чтобы рассчитывать на примирение с ней. Та же повесть передает его слова: «Тяж­ко ей братися со мною - един кто от нас одо­леет всяко». В том смысле, что в споре царя и бесправной узницы может победить только один. Алексей Михайлович спешил - его здо­ровье ухудшалось, и он не хотел, чтобы «бого­матерь раскола» пережила его.

Морозову и двух других заключенных от­правили в Боровский монастырь, в земляную тюрьму, наказав обходиться с ними постро­же. Но вдали от столицы супруг Марии Данило­вой, стрелецкий командир, сумел позаботить­ся о жене и ее подругах. Прибывшая через два года в Боровск комиссия уви­дела, что узницы живы - здо­ровы, читают старообрядчес­кие книги и даже пишут пись­ма на волю, что было особенно нетерпимо. Всю охрану отпра­вили в ссылку, а женщин ве­лели бросить в земляную яму, в «тму несветиму». Перед этим у них на глазах были сожже­ны 14 заключенных в монас­тыре старообрядцев. После этого их спустили под землю, под страхом смерти запретив охране давать им пишу и пи­тье. Первой скончалась Ев­докия Урусова, потом наста­ла очередь Марии. Оставшись одна, Морозова не выдержала и начала просить у стражни­ков яблоко, сухарик, кусочек хлеба... Стрельцы хотя и жа­лели боярыню, ослушаться приказа не смели. Монастыр­ские слышали несущиеся из-под земли крики: «Воды! Хоть глоток воды!» В ночь на 2 ноя­бря 1675 года крики умолкли. Тела страдалиц - в грязной ро­гоже, без отпевания - зарыли в ограде острога.

Очень скоро Алексей Ми­хайлович умер, и возвратив­шиеся из ссылки братья Мо­розовой поставили на мес­те захоронения боярыни ка­менную плиту. Сегодня там возведена часовня на средс­тва старообрядцев, которые продолжают отвергать все, что исходит от «никониан­ской» Церкви. Раскол нанес непоправимый ущерб Рос­сии. Усугубленный Петровскими реформами, он превратился в пропасть, которая пролегла между народом и властью и стала причиной многих последующих бунтов.

 
Загрузка...
Развернуть комментарии