А.С. Шишков и проблемы культуры русской речи

Александр Семенович Шишков (1754-1841) - один из выдающихся государственных деятелей России, вице-адмирал и литератор, министр народного просвещения и глава цензурного ведомства. Самым знаменитым его произведением стало «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», изданном в 1803 г. В этой работе, как глава так называемых «архаистов» он защищал славные литературные традиции русского языка XVIII в. от посягательств «новаторов».

Многие важнейшие идеи в защиту родного языка от ненужных заимствований и нововведений были восприняты некоторыми современниками только как ратование за возврат к устарелым формам и не более. А в современные учебники А.С. Шишков попадает как автор не очень удачных попыток найти русские аналогии заимствованным словам типа «галоши» - «мокроступы», «анатомия» - «трупоразъятие», «геометрия» - «землемерие» и т.п. И мы совсем забываем, что те самые французы, к авторитету которых взывал Шишков в нач. XIX в., стали защищать чистоту своего языка уже с кон. XVII в. (напр., Ш. Перро), и это привело к тому, что в сер. XX в. они приняли закон «О чистоте французского языка».

Отстаивая свои позиции в своеобразной борьбе за сохранение чистоты и культуры речи, за следование истинным традициям родного языка, А.С. Шишков обратился к трудам одного из известнейших французских авторов, к представителю движения Просвещения, ученику Вольтера, человеку, которому удалось увидеть "плоды" деятельности просветителей и поиметь смелость показать всю пагубность просветительских идей на примере их отрицательного влияния на культуру французской речи. Таковым авторитетом был популярный в то время в России Жан-Франсуа Лагарп (по его учебникам обучались в Царскосельском Лицее).

В 1808 г. А.С.Шишков опубликовал свой «Перевод двух статей из Лагарпа». В предуведомлении он написал: «Прежде нежели приступлю я к переводу из Лагарпа двух статей, из которых в первой рассуждается о преимуществе древних языков перед новыми, а во второй о украшениях, в красноречии употребляемых, за нужное считаю уведомить благосклонного читателя о причинах, побудивших меня к сему переводу. Я нахожу оный весьма полезным, первое потому, что сличение, какое делает Лагарп между своим, Французским, и чужими, Греческими и Латинскими языками, покажет нам, к которому из них Словенороссийский наш язык свойствами своими подходит ближе. Второе, что отовсюду можем мы яснее увидеть, как много заблуждаются те из нас, которые, не вникая в силу и богатство языка своего, хотят мудрую и важную древность его превратить в пустоболтливую юность, и думают, что они украшают и обогащают его, когда отступая от истинных его источников вводят в него чужеязычные новости».

«Во второй статье сих переводов из Лагарпа увидим мы ясно, как истину сего, так и то, сколько новый наш язык сходствует с их новым языком, за который Лагарп, как любитель истинного красноречия, с такою справедливостью новейших писателей своих укоряет, и причины, от которых зло сие произошло, выводит наружу». «Человек, искусный в словесности, улыбнется, читая нескладицу; но юноша, ищущий обогатить и просветить ум свой чтением сочинений, чрез частое повторение странного и невразумительного сборища слов приучится к сему не свойственному нам слогу, к сим ложным и смешенным понятиям, так что напоследок голова его будет не иное что, как вздорная книга. Сии-то причины и любовь к общему благу, с которыми знание отечественного языка имеет тесное сопряжение, принудили меня вооружиться противу тех писателей, которые противное сему распространяют. Голос мой слаб; боримое мною зло далеко пустило свой корень; на достоинства мои я не надеюсь; но читающие меня и противников моих молодые люди да не поверят им, что я один. <...> Та же самая причина побуждает меня и к переводу сих двух статей из Лагарпа, дабы показать, каким образом умствуют о языках и красноречии те, которых имена по справедливости сделались бессмертными. Цицероны, Квинтилианы,  Кондильяки, Фенелоны, Вольтеры, Лагарпы, Ломоносовы говорят красноречивее меня, но то же, что я. Правила мои суть их правила».

Итак, для А. С. Шишкова Лагарп был верным защитником в борьбе за чистоту русского языка от многочисленных иностранных заимствований и новшеств. Перечень имен (Кондильяк, Вольтер и Лагарп) не случаен. В Европе, в том числе и во Франции, в конце XVII — начале XVIII в. развернулась активная борьба между так называемыми «старыми» и «новыми», пуристами и антипуристами (Франция), сторонниками и противниками языка Данте (Италия) и т.д.

Языковые проблемы в ту пору стояли чрезвычайно остро и решались по-разному. Поэтому Шишков выбирает себе в защитники участников этих «баталий» — участников чрезвычайно авторитетных для русского читателя. Книга «Перевод двух статей из Лагарпа», будь она обыкновенным переводом, не представляла бы особого интереса. Но мысли ее, ее идеи по мере возможности переносились на русскую почву.

Предуведомляя читателей об особенностях своей книги, в которой авторская мысль сливается, смешивается с мыслями переводчика, Шишков пишет: «Главным достоинством в переводах поставляется, когда слог их таков, что они кажутся быть сочинениями на том языке, на который переведены; но у нас собственные сочинения наши начинают быть похожими на переводы».

Книга снабжена пространными комментариями, которые содержат прямые обращения к Лагарпу. Например: «Господин Лагарп! вы это говорите об учителях наших: что ж бы вы сказали об учениках? шепнуть ли вам на ушко? новая словесность наша есть рабственное и худое подражание той вашей словесности, которую вы здесь так величаете». Эти слова произнесены по поводу следующей фразы Лагарпа: «Одни токмо хорошие писатели наши умеют разбирать силу и свойство слов. Когда мы дойдем до новой нашей словесности, то удивимся, может быть, чрезвычайности постыдного невежества, каковым можем укорять в сем случае многих писателей, приобретших славу или еще и поныне сохраняющих оную».

Особое внимание переводчик уделил рассуждению Лагарпа о плохом влиянии, которое оказывают на язык журналы и другая периодика. Причем у Лагарпа подчеркнута незаметность подобного явления: все это происходит исподволь. Журналы содержат в себе ежедневные новости, и потому большая часть людей читает их. «Но люди меньше искусные привыкают к сему худому слогу... ибо ничто так не прилипчиво, как порча слога и языка: мы, даже и не думая, всегда расположены подражать тому, что всякий день читаем и слышим". Эта мысль находит следующий отклик у Шишкова: "Не то ли самое видим мы в наших листках и книгах, сочиняемых без знания языка... печатаемых без исправления, наполненных невразумительными странностями...»

Статьи Лагарпа позволили Шишкову поразмышлять о влиянии французской литературы и, в частности, французского языка на русскую культуру. «Французский язык и чтение книг их начали обвораживать ум наш и отвлекать от упражнения в собственном своем языке. Иностранные слова и не свойственный нам состав речей стали понемногу вкрадываться, распространяться и брать силу". Мнения Шишкова и Лагарпа о пагубном влиянии Французской революции на язык совпадают: "...когда чудовищная Французская революция, поправ все, что основано было на правилах веры, чести и разума, произвела у них новый язык, далеко отличный от языка Фенелонов и Расинов, тогда и наша словесность по образу их новой и Немецкой, искаженной Французскими названиями, словесности, стала делаться не похожею на Русский язык».

Вторая статья из Лагарпа, по мнению Шишкова, раскрывает испорченность современного языка и показывает причины этого зла. Многочисленные писатели заполонили все своими сочинениями, в которых призывают «все старые слова бросить, ввести с иностранных языков новые названия», «разрушить свойство прежнего слога». Эти умствования «...смешны и странны при свете разума, но весьма вредны и заразительны при мраке усиливающихся заблуждений».

Немногочисленные работы А.С. Шишкова, в основном посвящены проблемам культуры русского языка, потому что он считал, что язык - это не только величайшее богатство, это основа народной жизни, и там, где крепок и силен коренной язык, там и вся жизнь развивается слаженно и устойчиво. И делом его чести является защита коренного русского языка.

Глава цензурного ведомства утверждал, что дело и беда не в существовании разных языков, а в бездумном их смешении. И результатом такого смешения становятся цинизм и безверие, потеря связи с прошлым и неуверенность в будущем. Именно эти позиции защищал и отстаивал выдающийся деятель государства Российского А.С.Шишков, а не «мокроступы» и «землемерие», как пытались и пытаются порой нас всех убедить.

Речь, произнесенная Президентом Академии Российской в торжественном годичном собрании:

« Наш язык — древо, породившее отрасли наречий иных

Да умножится, да возрастет усердие к русскому слову и в делателях, и в слушателях!
Я почитаю язык наш столь древним, что источники его теряются во мраке времен; столь в звуках своих верным подражателем природы, что, кажется, она сама его составляла; столь изобильным в раздроблении мыслей на множество самых тонких отличий, и вместе столь важным и простым, что каждое говорящее им лицо может особыми, приличными званию своему словами объясняться; столь вместе громким и нежным, что каждая труба и свирель, одна для возбуждения, другая для умиления сердец, могут находить в нем пристойные для себя звуки.
И наконец, столь правильным, что наблю­дательный ум часто видит в нем непрерывную цепь понятий, одно от другого рожденных, так что по сей цепи может восходить от последнего до первоначального ее, весьма отдаленного звена.
Преимущество этой правильности, непре­рывного течения мыслей, видимого в словах, так велико, что ежели бы внимательные и трудолюбивые умы открыли, объяснили первые источники столь широко разлившегося моря, то знание всех вообще языков озарилось бы светом доселе непроницаемым. Светом, освещающим в каждом слове первообразную, произведшую его мысль; светом, разгоняющим мрак ложного заключения, будто бы слова, сии выражения наших мыслей, получили значение свое от произвольного к пустым звукам их прицепления понятий.
Кто даст себе труд войти в неизмеримую глубину языка нашего, и каждое его слово отнесет к началу, от которого оно проистекает, тот, чем далее пойдет, тем больше находить будет ясных и несомнительных тому доказательств. Ни один язык, особливо из новейших и европейских, не может в сем преимуществе равняться с нашим. Иностранным словотолкователям, для отыскания первоначальной мысли в употребляемых ими словах, следует прибегать к нашему языку: в нем ключ к объяснению и разрешению многих сомнений, который тщетно в языках своих искать будут. Мы сами, во многих употребляемых нами словах, почитаемых за иностранные, увидели бы, что они только по окончанию чужеязычные, а по корню наши собственные.
Глубокое, хотя и весьма трудное исследование языка нашего во всем его пространстве принесло бы великую пользу не только нам, но и всем чужестранцам, пекущимся достигнуть ясности в наречиях своих, часто покрытых непроницаемым для них мраком. При отыскании в нашем языке первоначальных понятии этот мрак и у них бы исчез и рассеялся. Ибо не надлежит слово человеческое почитать произвольным каждого народа изобретением, но общим от начала рода текущим источником, достигшим чрез слух и память от первейших предков до последнейших потомков.
Как род человеческий от начала своего течет подобно реке, так и язык с ним вместе. Народы размножились, рассеялись, и во многом лицами, одеждою, нравами, обычаями изменились; и языки тоже. Но люди не престали быть одним и тем же родом человеческим, равно как и язык, не престававший течь с людьми, не престал, при всех своих изменениях, быть образом одного и того же языка.
Возьмем одно только слово отец на всех по земному шару рассеянных наречиях. Мы увидим, что оно при всей своей разности, не есть особое, каждым народом изобретенное, но одно и то же всеми повторяемое.
Вывод сей требует великих и долговременных упражнений, разыскания множества слов, но устрашаться трудов, ведущих к открытию света в знаках, выражающих наши мысли, есть неосновательная боязнь, любящая больше мрак, нежели просвещение.
Наука языка, или лучше сказать, наука слов, составляющих язык, заключает все отрасли мыслей человеческих, от начала их порождения до безконечного, всегда, однако ж, умом предводимого распространения. Такая наука должна быть первейшею, достойной человека; ибо без нее не может он знать причин, по которым восходил от понятия к понятию, не может знать источника, из которого текут его мысли.
Ежели при воспитании юноши требуется, чтобы он знал, из чего сделано платье, которое он носит; шляпа, которую надевает на голову; сыр, который употребляет в пищу; то как же не должно знать, откуда проис­ходит слово, которое он говорит?
Нельзя не удивляться, что наука красноречия, изящная ума человеческого забава и увеселение, во все времена приводилась в правила и процветала. Между тем как основание ее, наука языка, оставалась всегда в темноте и безвестности. Никто, или весьма немногие дерзали входить в ее таинственные вертепы, и то, можно сказать, не проницали далее первых при вратах ее пределов.
Причины сему очевидны и преодолеть их нелегко.
Новейшие языки, заступившие место древних, потеряв первобытные слова и употребляя только их отрасли, не могут более быть верными путеводи­телями к своим началам.
Все древние языки, кроме славенского, сделались мертвыми, или мало известными, и хотя новейшие ученые мужи и стараются приобретать в них познания, но число их мало, и сведения в чуждом языке не могут быть столь обширны.
Из глубины древности струящиеся протоки часто, прерываясь, теряют след свой, и для его отыскания требуют великих усилий ума и соображения.
Надежда к совершению сего труда с должным рачением не может льстить человеку потому, что век его краток и ожидаемые плоды не иначе могут созреть, как долговременным упражнением многих ученых людей.
Наука языка, хотя и тесно сопряжена с наукою красноречия или вообще словесностью, однако весьма с ней различна. Первая вникает в происхождение слов, ищет соединения одного понятия с другим, дабы на точных и ясных началах основать грамматические правила и составить словопроизводный словарь, единственный, показующий язык во всем его порядке и устройстве. Вторая довольствуется только утвержденными навыком словами, стараясь сочинять их приятным для ума и слуха образом, без всякой заботы о первоначальном их смысле и происхождении.
Первая ищет себе света в наречиях всех веков и народов; вторая не простирает изысканий своих далее настоящего времени.
Стихотворство приучает разум блистать, греметь, искать вымыслов, украшений. Напротив, ум, упражняющийся в исследовании языка, ищет в нем ясности, верных признаков, доказательств к открытию сокровенных его начал, всегда теряющихся во мраке изменений, но без отыскания которых перестает он быть плодом одаренных разумом существ, текущей издревле мыслей их рекою.
Язык при чистоте и правильности своей получит силу и нежность. Суд о достоинстве сочинений будет суд ума и знаний, а не толк невежества или яд злословия. Язык наш превосходен, богат, громок, силен, глубокомыслен. Надлежит только познать цену ему, вникнуть в состав и силу слов, и тогда удостоверимся, что не его другие языки, но он их просвещать может. Сей древний, первородный язык остается всегда воспитателем, наставником того скудного, которому сообщил он корни свои для разведения из них нового сада.
С нашим языком, вникая в него глубже, можем мы, без заимствования корней у других, насаждать и разводить великолепнейшие вертограды.
Излиянные на Российскую академию монаршие щедроты подают надежду, что со временем успехи трудолюбивых умов, руководимых светлостию рассудка, откроют богатые языка нашего источники, снимут с алмаЗа сего еще во многих местах покрывающую его кору, и покажут в полном блистании свету.

(Александр Семёнович Шишков)»

Труды Александра Семёновича:

 

 

Нажмите Подписаться на канал, чтобы не пропустить наши новые видео.

 
Развернуть комментарии